По девизом "хоть какая-нибудь польза от больничного" выкроила между процессами время и сходила на Pacific Rim. Плюс испекла наконец творопыш из пакетика, лежащего с 2009 года))) Винтажный пирог, да. Получилось вполне ничего, хотя белки у меня и не взбились так, как требуется. На работе хвалили, но это не главное! Главное - что этот пакетик перестал мне мешать в шкафчике с мукой и крупами, ва-ва-ва! Pacific Rim крутейший конечно, оправдывает существование сонма летних блокбастеров. Вдобавок в пустом аймаксе можно совершенно бесстыже давать волю своим тринадцати годкам. Еще поглядывая на вдохновенные записи Nosema, знала, как фильм надавит на мою слабость к железу везде где-только-можно, техникам в мешковатом, хрому, крови, офицерскому мордобитию и особенным отношениям пилотов к своим машинам. Смертельная болезнь Пентекоста вообще по ходу напрямую из BSGшного пророчества об умирающем лидере ведущем людей на баррикады. При этом благодаря главному посылу фильма^^ эта смесь ностальгии и кинков превращается в лютейшее у-ня-ня. Да! А саундтрек так вообще на бронхит лучше всяких антибиотков действует! И милейшее закадровое видео - чисто как нистатин))
У Одена есть отличное стихотворение, аккурат под праздник, за который мы все сегодня выпиваем. Когда-то я вызубривала его наизусть для зачета по английскому, но, как ни странно, не возненавидела. Переводы, которые есть в сети, каждый хоть в чем-то да ужасен (кажется, у Анастасии Грызуновой вышло бы хорошо, её Уаннберг очень крутой).
The archaeologist's spade delves into dwellings vacancied long ago,
unearthing evidence of life-ways no one would dream of leading now,
concerning which he has not much to say that he can prove: the lucky man!
Knowledge may have its purposes, but guessing is always more fun than knowing.
We do know that Man, from fear or affection, has always graved His dead.
What disastered a city, volcanic effusion, fluvial outrage,
or a human horde, agog for slaves and glory, is visually patent,
and we're pretty sure that, as soon as palaces were built, their rulers
though gluttoned on sex and blanded by flattery, must often have yawned.
But do grain-pits signify a year of famine? Where a coin-series
peters out, should we infer some major catastrophe? Maybe. Maybe.
From murals and statues we get a glimpse of what the Old Ones bowed down to,
but cannot conceit in what situations they blushed or shrugged their shoulders.
Poets have learned us their myths, but just how did They take them? That's a stumper.
When Norsemen heard thunder, did they seriously believe Thor was hammering?
No, I'd say: I'd swear that men have always lounged in myths as Tall Stories,
that their real earnest has been to grant excuses for ritual actions.
Only in rites can we renounce our oddities and be truly entired.
Not that all rites should be equally fonded: some are abominable.
There's nothing the Crucified would like less than butchery to appease Him.
CODA:
From Archaeology one moral, at least, may be drawn, to wit, that all
our school text-books lie. What they call History is nothing to vaunt of,
being made, as it is, by the criminal in us: goodness is timeless.
August 1973
.Лопата археолога Вскрывает Заброшенные с давних пор стоянки.
Неясные свидетельства Укладов жизни, Которых уж никто и не мечтает повторить.
Толкуя их, о многом и не скажешь, Но доказать Он может многое, счастливчик!
У знания свои задачи, Но гадать Всегда стократ забавнее, чем знать.
Да, мы знаем, что Человек От страха или страсти Всегда своих хоронит мертвецов.
Что угрожало городу, Вулкана изверженье, Или разлив реки,
Или людей орда, Алкающих рабов и славы, Вполне нам очевидно.
И мы уверены, что Только лишь построены дворцы, Их повелители,
Вкусивши вдоволь секса И ослепленные дешевой лестью Должны были зевать устало.
Но разве в ямах зерновых увидишь Голодный год? Где сери монет
Исчезнувшие вовсе, должны ли мы Предполагать глобальней катастрофу? Может быть. Быть может.
На статуях и фресках Мы отблески увидим Того, пред чем склонялись Люди Древности.
Поэты мифы нам их рассказали, Но как их люди слушали? Вот в чем вопрос.
Когда гром викинг слышал, Правда ль верил он, Что Тор метнул свой молот?
Нет, скажу я вам, и я клянусь, что Люди мифы как байки праздные Всегда воспринимали.
Им было важно Отговорки сделать, Ритуал свой объяснить.
Лишь в обрядах этих Отречься можем мы от странностей людских, И целостность найти для индивида.
Не все ритуалы священные Сочувствия нашего стоят. Много есть мерзких традиций.
И сам Распятый Вряд ли на небе доволен Бойнями в честь Себя.
Кода Археология нам Один лишь урок может дать Знай: Все учебники лгут. То, что Историей названо там, Не стоит бахвальства. Все это слеплено наскоро из наших бандитских пороков. Только лишь Доброта бесконечна. (с) bakshi
Вся глава, посвященная средневековым парижским студням, вызывает у меня грустные мысли о собственных вокальных амбициях, а в последнее время и о хорике
...В материальном отношении цель учебы – приобретение степени, а добиваются её трудом, который требует как упорства, так и природных данных. Нужно посещать занятия: тот, кто претендует на звание школяра и на связанные с ним привилегии , должен выказывать прилежание и присутствовать каждую неделю самое меньшее на двух или трех лекциях. Нужно углублять изучаемые темы по книгам, учится собирать всю информацию по вопросу и знакомиться со всеми «авторитетами», на которых даются ссылки. Нужно соблюдать режим физической и моральной гигиены, сберегающей и укрепляющей способности духа. Нужно, даже прогуливаясь по берегу Сены, по-прежнему размышлять о предмете; и, говорят, Алан Лилльский, рассуждая о Троице и размышляя на эту тему, извлек великий урок из зрелища детей, развлекавшихся тем, что наливали воду из реки в дыру в земле, рассчитывая перелить туда всю Сену, - благодаря этому на Алана снизошло озарение, что более не стоит пытаться вместить Троицу в одну лекцию и что лучше отказаться от этого и уйти в монастырь. LOL Когда, наконец, благодаря верному методу ты научился работать и, уже став бакалавром, рассчитываешь сдать экзамен на лиценциата, тебя представляют ректору. Ты получаешь от него книгу, которую надо основательно проштудировать; потом просишь у него назначить день экзамена и являешься перед комиссией, которая опрашивает тебя и с которой ты дискутируешь. После этого тебя принимают в лиценциаты или переносят экзамен на год.
Не все таковы, как тот, кто, облокотившись на окно и услышав на улице песню: Время уходит, А я ничего не сделал, Время возвращается, А я ничего не делаю, - Сначала этим забавляется, а потом, поразмыслив, уходит в монахи.
Эдмон Фараль. Повседневная жизнь в эпоху Людовика Святого. 1938
Ходят слухи, что на локальной дачной войне роз Йорки забарывают Ланкастеров 4:1 Проверить не могу, грустно(
Главная героиня The White Queen очень похожа губами и ужимками на Дейнерис эту Таргариен. Буэээээ. Ричард и Анна зато пока очень удачные ^^ То, как про Ричарда сказали "да он сама его [Эдуарда] душа" сразу напомнило о еще одной выносной совести. Тот плохо кончил еще быстрее(
Видела: пухленькую девушку в троллейбусе с лилией на длиииинном стебле, точь в точь как у Ботичелли даму в элегантнейшем желтом костюме средней вязки и шестидесятнических тупаносых туфлях, эффектно (я - единственный зритель) прикуривающую сигарету от спички
Когда приезжаю откуда-то, естественно, други и родные выспрашивают: ну как там? хорошо отдохнула? и у меня на это есть таких же стандартные ответы – что-то вроде «да просто отлично! мало, надо еще!» И, видимо, как-то без огонька я это произношу. Или лицо какое-то противоречащее ответам делаю… Не разобрала, в общем) Так вот, когда позже в разговорах и их пересказах всплывает тема этой поездки, я с удивлением узнаю, что мне не очень понравилось и вернулась я не в восторге. На самом деле все не так, бред. Вся эта безвосторженность и куцые рассказы оттого, что я еще там. Долго привыкаю к новому месту и долго возвращаюсь обратно. Ни одной неудачной поездки (ттт) еще не было. Просто мое внутренне путешествие никогда не совпадает с, ну,скажем, темпоральным. Я и Флоренция длятся, длятся, длятся… и только сильно позже наступает такой момент, когда я готова с кем-то обсудить эти отношения. Но не с кем) Кстати, всегда казалось, что у многих именно так и происходит. Ибо.
Молчи, скрывайся и таи И чувства и мечты свои Пускай в душевной глубине Встают и заходят оне Безмолвно, как звезды в ночи, Любуйся ими - и молчи.
Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя? Поймёт ли он, чем ты живёшь? Мысль изречённая есть ложь. Взрывая, возмутишь ключи, Питайся ими - и молчи.
Лишь жить в себе самом умей Есть целый мир в душе твоей Таинственно-волшебных дум; Их оглушит наружный шум, Дневные разгонят лучи, Внимай их пенью - и молчи!..
Федор Иванович писал гимны интровертам до того, как это стало модным, ага.
ссоримся с папой из-за башни, с ндцатой попытки оплачиваю билеты в уфицци, aretania возвращается из рима, в метро женщина справа от меня открывает «флорентийскую чародейку», А. снятся плохие сны, беру с собой три пары солнечных очков, в болонье в два ночи нет зала ожидания и мерзкий дождь, я сама уже как поклажа, кто сказал что здесь мало зелени?, падаем друг другу в объятия у баптистерия, аааааааа алебастр, дернуть два апельсина из садов биболи, луна улыбается над плаццо дель Дуомо, сразу же завели любимый винный и любимый книжный, наперсток ристретто с дождем напротив орсанмикеле, в котором все время причастие, угроза аутлетов, профессор в санта-кроче, чай из термоса на кампанилле, дворик без всего и с галкой в санта-кроче, слезы, сумки, Après un rêve (no, no "после того как мечта" мило исправлял телефон) Форе в новой сакристии сан-лоренцо, прародительница моей любимой кусковской статуи в палаццо медичи-рикарди, выборы Папы в семейной траттории с птичкой, чооооорное мороженое, снег у фаенцы и возвращение, как через пылесос, через Римини
<...> я сам с собой затеял игру, пытаясь определить вкус струн, на которых играл Дуарте. Самая толстая, издающая самые низкие звуки струна до - горький шоколад. Рядом с ней струна соль - живая, как теплый козий сыр. Струна ре - спелый помидор. И наконец, струна ля, самая тонкая, с самым высоким звучанием, - это терпкий лимон, требующий предельной осторожности. Самые высокие ноты, исполняемые у самой подставки, могли ужалить, но Дуарте успокаивал их сладкозвучным вибрато.
Виолончель содержала в себе весь мир, который я знал, - естественный мир вкусов и эмоций - и плюс что-то еще, огромное и неведомое. <...>
Андромеда Романо-Лакс. Испанский смычок.
Дальше идет сцена, когда маленький впечатлённый герой, которого тщеславно демонстрируют гастролерам, не сознавая сам себя играет на скипке, поставив её между ног, как виолончель - разве на струнном инструменте можно играть иначе? Скандал в местной общине, пролитая кровь
Меня очень сильно зарубает на виолончели, да еще и тоска по Каталонии взыграла, так что не удивительно, что мне очень понравилось. И сейчас сильно её не хватает, тоскую по книге. Не сказать, что после прочтения я стала лучше чувствовать манеру Казальса, которым вдохновлялась писательница, - уж очень я приучена к современным королям смычка, но за пинок к новым прослушиваниям очень благодарна. Может, дорасту когда-нибудь. Первые страниц пятьдесят, наверное, было сложновато втянутся в текст - уж не знаю из-за слога автора или странного отношения к родной речи у переводчика и редактора, и ближе к концу роман немного проседает - все-таки дебют, но к тому времени ты уже настолько давно живешь внутри, under their skin, - только и можешь, что в панике наблюдать как источнаются страницы под правой рукой. Показалось очень уместным отношение автора к стране предков - без сюсюкания и патриотического обмирания, без ёрничания, очень взвешенное, очень любящее.