Красота подобна судороге
Факельное шествие!
Я требую факельного шествия!
UPD: вообще моё спасенье в эти дни - Внутренняя колонизация Александра Эткинда:
Представляя себе по сильно устаревшей традиции, интеллигенцию и бюрократию наподобие друх эндогамных племен, ритуально избегающих друг друга, мы с удивлением обнаруживаем множество пересечений, сношений и перевоплощений <...> Когда русские народники, евреи-сионисты и мусульманские активисты встречались в царских тюрьмах, они обсуждали творчество великих русских писателей, от Пушкина до Толстого.
В XIX веке реалистический роман стал ведущим жанром национализма во всем западном полушарии (Anderson 1991). То же произошло и в Росссии, но, несмотря на националистические мотивы некоторых русских романов, русская литература играла не разделяющую, а объединяющую роль. В большей степени, чем любой другой аспект имперской культуры, литература приняла на себя Бремя бритого человека [Эткинд выводит человека бритого как квазианалог белого человека британской империи] и достойно несла его. На просторах огромной империи культ Пушкина стал всеобщим вероисповеданием тех, у кого не было ничего общего. В "Идиоте" Достоевского два случайно встретившихся героя, обедневший князь и купец-старовер, перечитывают вместе "всего Пушкина". Российский бунтарь Владимир Ленин изучал Пушкина в гимназии, где русскую словесность преподавал отец его будущего соперника, Александра Керенского. Ленин любил перечитывать Салтыкова-Щедрина и (что более удивительно0 Тургенева (Валентинов 1953). Еврейский бунтарь Владимир (Зеев) Жаботинский писал в воспоминаниях, что к 14 годам знал "всего Пушкина" и еще Шекспира в русском переводе. Это не мешало ему отмечать имперские и антисемитские мотивы у Пушкина и других русских классиков (Жаботинский 1989). Польский бунтарь Аполлон Коженевский, отец Джозефа Конрада, написал свою главную пьесу по образцу грибоедовского "Горя от ума". <...> При взгляде назад русская литратура кажется необычайно успешным инструментом культурной гегемонии. С её классиками, еретиками и критиками, русская литература завоевала больше почитателей среди русских нерусских и врагов России, чем другие имперские предприятия. Стандартизировав язык, создав общий круг значений и этим объединив своих многочисленных читателей, литература оказалась очень ценным достоянием. Цари и цензоры это редко понимали и ценили. Поэтому империя рухнула, но литература пережила её.
Не всегда замечая это, исследователи кантовского кризиса говорят о периоде, совпадающем со всременем русской оккупации Кенигсберга. К прочим объяснениям этого важного, хотя и временного кризиса нужно добавить и постколониальное. Под властью колониального режима интеллектуалы часто испытывают похожие чувства - раздвоение, сомнения, ненависть к себе, писчий спазм. Из таких ситауций, в Алжире и по всему миру, вышла значительная часть экзистециальной мысли XX века.
<...>
Историки знают, что именно во время Семилетней войны в Германии складывалась публичная сфера; догадывались об этом и современники.
<...>
Свою мысль о состоянии человечества Томас Аббт выразил в мрачной притче об армии на вражеской территории, которая не представляет. в чем цель войны. так что каждый солдат вынужден заключаь свой собственный мир (Zammito 2002:169).
Ты русский, и тебе это, может быть, неприятно, но я сторонний человек, и я могу судить свободно: этот народ зол; но это еще ничего, а всего-то хуже то, что ему говорят ложь и внушают ему, что дурное хорошо, а хорошее дурно. Вспомни мои слова: за это придет наказание, когда его не будете ждать!(Лесков 1893: 368) - хм, наказания приходят, травмируют национальную память и уходят, ничего не меняя - или все-таки нет?
Но в обществе внутренней колонизации, которое аннексировало, ассимилировло иили уничтожало своих внешних и внутренних "других". почти все имели одинаковый цвет кожи. Место рас здесь заняли сословия - правовая категория, по функциям схожая с расой или кстой но отличная от них по происхождению.<...> Хотя у расы предполагалась биологическая природа, а у сословий - правовая, на деле оба конструкта принадлежали сфере культуры.Культурное конструирование расы натурализовало имперскую власть, культурное конструирование сословия легализовало её.
Как в Вашингтоне, все было большим и возвышенным в Петербурге. Построенные на ничейной земле и расцветшие, становясь столицами, эти города-ровесники были одинаково выкроены из колоний, чтобы управлять метрополиями, обозначая внешнюю точку, служащую местом власти. Центральная часть Вашингтона - гигантская аллея, которая соединяет и разделяет город, - похожа на линию петербургских набережных, площадей и парков, протянувшихся вдоль Невы. Обе столицы объединены одной и той же традицией радикального европейского Просвящения, но обе играли консервативную роль господ разделенного ими мира. Похожими были и их тревоги: одна расположена слишком далеко на север, а другая на юг, обе были отрезаны от экономических и демографических центров своих стран и обе смехотворно доступны для своего главного врага - британского флота.
Проблемы начинались тогда, когда петербургские юристы стали регулировать разнообразие своей империи, используя сословное законодательство в качестве универсальной матрицы. Большие религиозные, этнические и функциональные группы - казаки, евреи, татары - наделялись особыми перечнями прав и обязанностей, как будто они тоже были сословиями. Небольшие народности обобщали в катергории: "горцы", "кочевники", "северные народы". На колониальных границах, где повторялись циклы восстаний и репрессий, и во внутренних губерниях, где границы сословий охранялись телесными наказаниями и насильственными переселениями, уровень насилия оставаляся высоким. Но когда сословную систему уничтожила революция, насилия стало еще больше. <...> Ориентализация крестьян была частью когнитивной механики крепостного рабства: к людям нельзя относиться как к собстенности, если не конструировать очень больших разлиций между собой и ними. За сословными законами, определявшими права и обязанности сословий, следовала сословная мораль, которая предписывала особенности поведения и допустимые возможности общения.
Я требую факельного шествия!
UPD: вообще моё спасенье в эти дни - Внутренняя колонизация Александра Эткинда:
Представляя себе по сильно устаревшей традиции, интеллигенцию и бюрократию наподобие друх эндогамных племен, ритуально избегающих друг друга, мы с удивлением обнаруживаем множество пересечений, сношений и перевоплощений <...> Когда русские народники, евреи-сионисты и мусульманские активисты встречались в царских тюрьмах, они обсуждали творчество великих русских писателей, от Пушкина до Толстого.
В XIX веке реалистический роман стал ведущим жанром национализма во всем западном полушарии (Anderson 1991). То же произошло и в Росссии, но, несмотря на националистические мотивы некоторых русских романов, русская литература играла не разделяющую, а объединяющую роль. В большей степени, чем любой другой аспект имперской культуры, литература приняла на себя Бремя бритого человека [Эткинд выводит человека бритого как квазианалог белого человека британской империи] и достойно несла его. На просторах огромной империи культ Пушкина стал всеобщим вероисповеданием тех, у кого не было ничего общего. В "Идиоте" Достоевского два случайно встретившихся героя, обедневший князь и купец-старовер, перечитывают вместе "всего Пушкина". Российский бунтарь Владимир Ленин изучал Пушкина в гимназии, где русскую словесность преподавал отец его будущего соперника, Александра Керенского. Ленин любил перечитывать Салтыкова-Щедрина и (что более удивительно0 Тургенева (Валентинов 1953). Еврейский бунтарь Владимир (Зеев) Жаботинский писал в воспоминаниях, что к 14 годам знал "всего Пушкина" и еще Шекспира в русском переводе. Это не мешало ему отмечать имперские и антисемитские мотивы у Пушкина и других русских классиков (Жаботинский 1989). Польский бунтарь Аполлон Коженевский, отец Джозефа Конрада, написал свою главную пьесу по образцу грибоедовского "Горя от ума". <...> При взгляде назад русская литратура кажется необычайно успешным инструментом культурной гегемонии. С её классиками, еретиками и критиками, русская литература завоевала больше почитателей среди русских нерусских и врагов России, чем другие имперские предприятия. Стандартизировав язык, создав общий круг значений и этим объединив своих многочисленных читателей, литература оказалась очень ценным достоянием. Цари и цензоры это редко понимали и ценили. Поэтому империя рухнула, но литература пережила её.
Не всегда замечая это, исследователи кантовского кризиса говорят о периоде, совпадающем со всременем русской оккупации Кенигсберга. К прочим объяснениям этого важного, хотя и временного кризиса нужно добавить и постколониальное. Под властью колониального режима интеллектуалы часто испытывают похожие чувства - раздвоение, сомнения, ненависть к себе, писчий спазм. Из таких ситауций, в Алжире и по всему миру, вышла значительная часть экзистециальной мысли XX века.
<...>
Историки знают, что именно во время Семилетней войны в Германии складывалась публичная сфера; догадывались об этом и современники.
<...>
Свою мысль о состоянии человечества Томас Аббт выразил в мрачной притче об армии на вражеской территории, которая не представляет. в чем цель войны. так что каждый солдат вынужден заключаь свой собственный мир (Zammito 2002:169).
Ты русский, и тебе это, может быть, неприятно, но я сторонний человек, и я могу судить свободно: этот народ зол; но это еще ничего, а всего-то хуже то, что ему говорят ложь и внушают ему, что дурное хорошо, а хорошее дурно. Вспомни мои слова: за это придет наказание, когда его не будете ждать!(Лесков 1893: 368)
Как в Вашингтоне, все было большим и возвышенным в Петербурге. Построенные на ничейной земле и расцветшие, становясь столицами, эти города-ровесники были одинаково выкроены из колоний, чтобы управлять метрополиями, обозначая внешнюю точку, служащую местом власти. Центральная часть Вашингтона - гигантская аллея, которая соединяет и разделяет город, - похожа на линию петербургских набережных, площадей и парков, протянувшихся вдоль Невы. Обе столицы объединены одной и той же традицией радикального европейского Просвящения, но обе играли консервативную роль господ разделенного ими мира. Похожими были и их тревоги: одна расположена слишком далеко на север, а другая на юг, обе были отрезаны от экономических и демографических центров своих стран и обе смехотворно доступны для своего главного врага - британского флота.
Проблемы начинались тогда, когда петербургские юристы стали регулировать разнообразие своей империи, используя сословное законодательство в качестве универсальной матрицы. Большие религиозные, этнические и функциональные группы - казаки, евреи, татары - наделялись особыми перечнями прав и обязанностей, как будто они тоже были сословиями. Небольшие народности обобщали в катергории: "горцы", "кочевники", "северные народы". На колониальных границах, где повторялись циклы восстаний и репрессий, и во внутренних губерниях, где границы сословий охранялись телесными наказаниями и насильственными переселениями, уровень насилия оставаляся высоким. Но когда сословную систему уничтожила революция, насилия стало еще больше. <...> Ориентализация крестьян была частью когнитивной механики крепостного рабства: к людям нельзя относиться как к собстенности, если не конструировать очень больших разлиций между собой и ними. За сословными законами, определявшими права и обязанности сословий, следовала сословная мораль, которая предписывала особенности поведения и допустимые возможности общения.